Как я стала нудисткой? Сложный вопрос. Я до сих пор не совсем уверена, что могу всерьёз себя так называть. Может, я только в самом начале пути. Но первые шаги уже сделаны — осторожные, забавные, немного неловкие и очень приятные.

Всё началось прошлым летом, когда я познакомилась с Эндрю. Он предложил съездить на укромный речной пляж где-то в Чехии — в место, спрятанное подальше от людных туристических троп, где встретить чужих почти нереально. Сначала мы собирались поехать большой компанией, но в итоге нас оказалось только трое: Эндрю, я и моя подруга Элис.

Элис — начинающая художница. Она всюду носит с собой блокнот для набросков и смотрит на людей так, будто уже превращает их в линии, свет и тени. Зная, как сильно она любит рисовать, я привезла ей небольшой подарок — набор акварельных красок. Думала подарить его вечером у воды. И даже не догадывалась, что эти краски станут едва ли не главным событием всей поездки.

Мы с Элис готовились к пикнику: купили еду, взяли большие покрывала, надели новые купальники. Эндрю уже ждал нас на остановке и, разумеется, прочитал короткую лекцию о том, как вечно опаздывают женщины. Потом была поездка на автобусе, жара, пыльная дорога и несколько километров пешком.

Чем дальше мы шли, тем меньше на нас оставалось одежды. Эндрю первым снял футболку и повязал её на голову от солнца. Мы с Элис тоже сняли футболки и шли дальше в юбках и топах от бикини. Было так жарко, что хотелось сбросить с себя всё и с разбегу нырнуть в воду.

Когда мы наконец добрались до общей части речного пляжа, я мечтала только о прохладной воде. Но Эндрю на этом не остановился.

— Ещё чуть-чуть, — сказал он. — Покажу тебе настоящее место.

Мы шли вдоль реки, мимо тихих домиков, а потом свернули на узкую тропинку между кустами и деревьями. Наконец вышли на маленькую зелёную поляну у воды. Там было тихо, почти дико. Такое место, где сразу чувствуешь, что можно позволить себе чуть больше смелости, чем обычно.

Мы бросили вещи на траву, быстро избавились от всего лишнего и побежали в воду. Она была прохладной, чистой и почти спасительной после жары.

Мы с Эндрю вышли первыми. Он вытер лицо, посмотрел на меня и вдруг спросил:

— А что, если я сниму плавки? Хочу ровный загар.

Я сделала вид, что задумалась. На самом деле я была не против. Смущала меня только Элис. Я знала, что она может покраснеть, обидеться, начать читать нотации или просто сделать вид, будто больше нас не знает.

Но Эндрю не особо ждал разрешения. Он снял плавки и улёгся на живот, страшно довольный собой. Честно говоря, он выглядел так расслабленно, будто всю жизнь только и делал, что приезжал на укромные речные пляжи и загорал без единой нитки на теле.

Я ждала реакции Элис как приговора.

Она вышла из воды, увидела Эндрю и застыла. По её лицу было видно, будто она случайно попала не на пляж, а в чужой сон. Но, к моему удивлению, она ничего не сказала. Просто изо всех сил старалась вести себя так, будто всё в порядке, и легла рядом с нами.

Вот так мы и лежали: Эндрю — обнажённый и абсолютно расслабленный, а мы с Элис — всё ещё в купальниках, но уже не так уверенные в своей «приличности».

Через какое-то время Эндрю позвал меня пройтись чуть дальше, за кусты. Там он поцеловал меня и тихо сказал:

— Снимай всё. Здесь никого нет.

Честно говоря, я уже и сама об этом думала. Купальник липнул к телу, оставлял бледные полоски, не пускал солнце к коже. Но рядом была Элис, и я чувствовала, что, раздевшись, почти предам нашу маленькую женскую солидарность.

Вот только за кустами эта солидарность быстро проиграла любопытству.

Я сняла верх. Потом низ. И сразу почувствовала то странное, волнующее ощущение: будто тело вдруг стало свободнее, светлее, живее. Солнце коснулось кожи там, где раньше была ткань. Воздух коснулся меня всей. Мне было стыдно, да. Но этот стыд не был тяжёлым. Он казался тёплым, живым, смешанным с удовольствием.

Мы легли на траву и начали играть в карты. Потом Эндрю позвал Элис.

Она пришла почти сразу. Увидела меня — уже совершенно обнажённую — и смутилась ещё сильнее, чем при виде Эндрю. Мне стало немного неловко, но, честно говоря, не настолько, чтобы снова надеть купальник.

— Не будь такой серьёзной, — сказал ей Эндрю. — Здесь никого нет. Снимай.

Элис замотала головой так решительно, будто он предложил ей ограбить банк.

Я её понимала. Первый раз ведь дело вовсе не в теле. Дело в барьере в голове. Но при этом я лежала на траве, чувствовала солнце всем телом и думала: «Боже, как же хорошо без всей этой ткани».

Потом по речной тропинке пришла пожилая пара. Мужчина и женщина спокойно разложили вещи и направились прямо к воде — оба совершенно обнажённые. Их тела были далеки от идеала, но в них было столько спокойствия и естественной уверенности, что это почти обезоруживало. Они не пытались выглядеть красиво. Они просто были собой.

И это почему-то подействовало на нас даже сильнее, чем смелость Эндрю.

Когда мы снова пошли купаться, Эндрю отказался надевать плавки. Из сочувствия к Элис я всё же натянула купальник, хоть и злилась при этом на саму ткань. Но после купания, когда мы вернулись на нашу поляну, Эндрю молча снял с меня мокрый купальник и вытер полотенцем.

Я стояла среди зелени — обнажённая, мокрая, согретая солнцем — и чувствовала себя невероятно живой. Где-то глубоко внутри ещё оставался след смущения, но он больше не управлял мной. Он стал частью игры. Маленькой искоркой, которая лишь усиливала ощущение свободы.

Эндрю попытался «спасти» от купальника и Элис, но она отскочила от него так быстро, что мы оба рассмеялись. Она назвала нас страшными развратниками и заявила, что «художник должен наблюдать, а не участвовать».

Вот тут я и вспомнила про акварель.

Я достала маленький набор красок и протянула ей.

— Тогда наблюдай профессионально. Это тебе.

Глаза Элис тут же изменились. Художница внутри неё мгновенно проснулась. Она открыла краски, потрогала кисти, посмотрела на воду, на траву, на нас — и было видно, что она уже что-то придумывает.

Эндрю хитро улыбнулся.

— Давай так. Ты рисуешь нас. Сначала её, потом меня.

Элис прищурилась.

— В смысле?

— В художественном, натуристском, очень культурном смысле.

Я добавила:

— Но есть одно условие.

Она насторожилась.

— Какое условие?

— Ты рисуешь обнажённой. Иначе нечестно. Мы тут все модели, а ты всё ещё в форме.

Элис посмотрела на нас так, будто мы окончательно сошли с ума. Потом перевела взгляд на краски. Потом на мою кожу, где тёплый свет солнца лежал ровно и мягко. Потом на Эндрю, который явно наслаждался ситуацией.

— Вы манипулируете моим профессионализмом, — сказала она.

— Разумеется, — ответила я. — И довольно успешно.

Она сопротивлялась ещё минут пять. Говорила, что это глупо, что она не собирается этого делать, что «художник не обязан раздеваться вместе с моделью». Но её пальцы уже возились с завязками купальника. Было ясно: любопытство победило смущение.

Когда Элис наконец сняла купальник, она стояла очень прямо, слишком серьёзная и совершенно красная от смущения. Мы над ней не смеялись. Только улыбались. В тот момент она была очень трогательной — испуганной, упрямой и прекрасной в своей неловкости.

— Только не смотрите на меня так, — сказала она.

— Мы не смотрим, — ответил Эндрю, хотя, конечно, смотрел.

Она взяла кисть и подошла ко мне. Сначала её движения были осторожными, почти профессиональными. Она провела прохладную влажную линию по моему плечу, потом вдоль ключицы, потом нарисовала зелёную полоску вниз по руке. Я вздрогнула от неожиданности и рассмеялась.

— Не двигайся, модель, — сказала она строго, и это окончательно рассмешило всех нас.

Постепенно она расслабилась. На моей коже появились листья, волны и маленькие золотистые линии, похожие на солнечные лучи. Потом она нарисовала на моём бедре смешной цветочек и объявила, что это «символ моего морального падения в натуризм».

Когда пришла очередь Эндрю, она уже получала удовольствие. Она расписала ему спину, плечи и грудь, стараясь выглядеть серьёзным мастером, хотя то и дело улыбалась. Эндрю стоял терпеливо, но иногда нарочно двигался и за это получал кистью по руке.

Самое смешное, что через полчаса Элис совершенно забыла, что она обнажена. Она спорила о цветах, просила нас повернуться к свету, отходила, чтобы оценить композицию, хмурилась, поправляла линии. Профессиональный инстинкт по-настоящему взял верх. В какой-то момент она была уже не смущённой девушкой без купальника, а художницей за работой.

И, наверное, это и был её первый настоящий шаг.

Когда солнце начало садиться, мы решили искупаться напоследок перед уходом. Мы с Эндрю пошли к воде обнажёнными, держась за руки. Вода стала мягче, воздух — теплее, а в реке отражалось вечернее небо.

Мы зашли по пояс и обернулись.

Элис стояла на берегу, совершенно обнажённая, со следами акварели на пальцах и очень серьёзным выражением лица.

— Я просто хочу проверить, как вода смывает краску, — сказала она.

Ну конечно. Чисто профессиональный интерес.

Мы расхохотались так громко, что, думаю, даже рыбаки где-то вдалеке нас услышали.

Домой мы вернулись уставшие, загорелые, немного пыльные и совершенно счастливые. Это был наш первый настоящий опыт отдыха без одежды на природе — случайный, неловкий, очень смешной и неожиданно красивый.

Не знаю, стала ли я после этого «настоящей» нудисткой. Но точно знаю, что больше не хочу бояться собственного тела. Мне нравится солнце на коже. Мне нравится вода без купальника. Мне нравится это сочетание смущения, свободы и мягкой смелости, когда ты перестаёшь прятаться.

А Элис теперь говорит, что натуризм — это, конечно, странно, но «с художественной точки зрения интересно».

Этим летом мы уже строим новые планы. Хотим поехать на море, попробовать ночные заплывы без одежды, устроить большую фотосессию с боди-артом и, может, снова дать Элис кисти — только на этот раз она уже сама предлагает идеи.

Кажется, каждая из нас начала своё собственное знакомство с природой.

Эндрю — через ровный загар.

Я — через свободу.

А Элис — через акварель, обнажённых моделей и очень сомнительную, но вдохновляющую «профессиональную необходимость».